– Как ты сказал? Интеллектуальная элита?
– Да, объясню как-нибудь. Говорят, сейчас на них облавы начались – варяги, как всегда, борются не с внешним врагом вроде вас, а с теми, до кого могут дотянуться.
– Ну хорошо, расскажешь, но не расскажешь ли еще, что мне делать с нашим будущим метисом? – Она похлопала себя по животу.
– Ну, что делать… Сама понимаешь, возвращаться в Каганат я тебе не посоветую.
– Никакого Каганата больше нет.
– Да, это верно. И почти все здесь.
– Конечно. А ты чего ждал?
– Именно этого и ждал. Я думаю, ты дождалась своего дня и можешь теперь жить тут, как и мечтала, полноправной гражданкой. У меня в Москве квартира. И мы бы с тобой туда вернулись.
– А как же наш гениальный план водить людей четыре года по долинам и по взгорьям?
– Ну, я периодически возвращался бы к тебе… Пойми, я ведь только для эксперимента. Если эту нацию не сформировать, она так и останется ни к чему не годной. Уже два года ходим, и прогресс налицо. Затвержены простейшие правила, в зародыше имеется дисциплина и чувство ответственности. А вот если походить с людьми, небольшим отрядом, без разлагающей оседлости… Я, впрочем, буду все время заходить в Москву. А может, вообще брошу всю эту затею. Пусть нация начнется с нас. С меня, с тебя и с него.
– Почем ты знаешь, может, будет она, а не он.
– Меня все устроит. Кто бы ни был.
– Ага. И я, значит, дезертирую.
– Почему дезертируешь? У вас в армии декрет не предусмотрен?
– У нас в армии по законам военного времени это считается дезертирство. И потом, даже если я как-то отмажусь, как я объясню свой переезд в Москву? Перебегу на сторону врага, да?
– Я тебя так вывезу, что никто не узнает.
– Каким образом?
– Неважно, найду, придумаю. Я ведь все-таки из местных, меня тут все слушается, включая удачу. Приходи завтра, все придумаем.
– Приду, если смогу. Но учти, ничего придумывать я не намерена. Я останусь со своими – по крайней мере, пока смогу.
– Не вздумай вытравлять ребенка! – еле слышно запретил Волохов.
– Не вздумаю, – кивнула она. – Это у нас не принято. Но насчет тихой семейной жизни в Москве ты все-таки не обольщайся. Я – ЖД и всегда буду ЖД.
– Хорошо, я потерплю.
Ему вдруг стало невыносимо жаль ее. Он понял, куда она возвращается. Она возвращалась в ту самую вертикальную иерархию, которая не знала уже никакого сострадания, в торжество имманентных ценностей, где правил голос крови, тот самый вживленный чип. У варягов были еще хоть какие-то критерии – они ценили во враге отмороженность, замороженность, завороженность… У хазар критерий был один: наш – не наш.
– Жень, а ты не могла бы уйти со мной? Пожалуйста?
– Давай лучше ты уйдешь со мной. Я как бы захватила командира летучей гвардии. Он чапал тут огородами морковку воровать, я схватила его за морковку и привела в штаб. Давайте все, товарищи, посмотрим на живого варяга.
– Я не варяг, ты знаешь.
– Это ты себе придумал, чтобы не казаться захватчиком. Очень понятный психологический трюк.
– Слушай, я серьезно говорю. Тебе же так и так скоро нельзя будет там находиться.
– Не беспокойся, я найду убежище.
– В Европе? Типа у коллег?
– Нет, отсюда я никуда уже не денусь. Я дождалась дня, это моя земля, и я с нее не уйду.
– А, понятно. Ты дождешься вашей полной победы и примешь меня в семью, но только в качестве угнетенного. Дворецким назначишь? Или сразу в дворники?
Она хотела влепить ему затрещину, но он удержал ее руку.
– Ладно, не дерись, я от тоски.
– Если мы победим, – а мы победим, – сказала она серьезно, – я, конечно, буду растить ребенка одна. Ты мне не нужен в качестве побежденного. А ты, вероятно, будешь скитаться с остатками своей гвардии, бегая по России, потому что придется скрываться. Иногда будешь забегать ко мне, и мы будем опять урывками встречаться в какой-то бане. Сыну я буду рассказывать, что ты на опасном задании, а дочери – что ты сволочь и вообще все мужики сволочи. Потом ты пробегаешь со своей сворой четыре года и добегаешься до национального сознания. Придешь и убьешь меня, потому что это единственное, что надо со мной сделать. А ребенка похитишь и будешь воспитывать в лесах, чтобы получился Тарзан или Тарзанка. Универсальный мститель.
– Никогда. Я наймусь дворецким в соседний дом и буду тобой любоваться, когда ты будешь ходить мимо… за молоком…
– Когда мы придем к власти, молоко будет течь из крана, – сказала она.
– Господи, как я люблю тебя, Женя.
– И я тебя тоже, Володя. – Она редко называла его Володей, и он боялся, когда это случалось. Он вспомнил, как она прощалась с ним тогда, в Каганатском аэропорту…
– И спросить некого, да? Никто ведь не учил, как теперь со всем этим жить, – сказала она.
– Тысячи людей жили, и ничего.
– Тысячи людей жили до войны. А теперь война, причем, как всегда, гражданская.
– Тоже было. «Сорок первый».
– Нет, совсем другое дело. Там они оба варяги, только разного происхождения. Такое еще бывает. А мы два разных племени, совсем разных, и такое родство… Самое ужасное, что ты ведь тоже выполняешь программу, только не знаешь, какую. Я знаю, а у вас она скрыта. Наверное, такой ужас, что вы можете не выдержать. Что-нибудь гораздо страшнее, чем у нас.
– Нет у меня общей программы, – сказал Волохов. – Моя программа – быть с тобой, и только.
– Нет, так не бывает. Ладно, мне пора.
– Никуда тебе не пора.
– Точно пора. Главная драма в мире знаешь что? Что надо вставать.
– Я первым выйду.
– Никуда ты не выйдешь первым. Здесь наша территория. Если тебя возьмут, а я в это время в бане – что люди подумают? Помыться пошла? Сиди и выходи только по моему звонку. Я тебе по мобиле прозвонюсь, у меня не слушают.